Разговор с анестезиологом

Самойлов Алексей Алексеевич

Как вы пришли к профессии анестезиолога? Почему именно анестезиология?

Анестезиологом я стал совершенно случайно. В конце 90х – начале 2000х годов, когда я учился  в Санкт-Петербургской Высшей Военно-медицинской академии, анестезиологическая специальность была еще не слишком хорошо развита. И на нее, собственно, никто и не хотел идти. Поэтому я закончил привычную специализацию – по хирургии. А когда я пришел на распределение, мне сказали: знаешь, вот нет хирургических должностей, есть должность анестезиологическая. Конечно, я расстроился – ну как же, столько уже учился, уже багаж знаний, навыки есть, и вдруг мне зачем-то какая-то анестезиология. Начальник медицинской службы воздушно-десантных войск сказал мне – давай, годик поработаешь, а потом перераспределим тебя на хирургию. За этот год я втянулся, специальность довольно интересная оказалась, неожиданная. И решил продолжить эту карьеру.

Вы сказали, что раньше анестезиология была не очень развита. В чем это проявлялось?

Это значит, что господствовало две позиции – бывает наркоз только местный, бывает наркоз только общий. И, как правило, на этом люди зашоривались, и не считали необходимым комбинировать и сочетать разные методики. В настоящее время все ратуют за полимодальную анестезию – когда перекрываются все возможные уровни проведения, восприятия и осознания боли. Вот эта полимодальная, или мультимодальная анестезиология сейчас является наиболее перспективным, лучшим посылом в нашей специальности. Я уже много раз замечал, если грамотно воздействовать на абсолютно все уровни, пациент совершенно спокойно просыпается, и гораздо быстрее восстанавливается.

Вы рассчитываете анестезию для каждого пациента отдельно? От чего это зависит?

От предыдущих заболеваний, от массы, от роста, от пола, от возраста. От того, какие раньше принимал препараты, и какие сейчас принимает. Многие сочетания препаратов неприемлемы, они друг друга усиливают или, наоборот, блокируют. Были ли когда-нибудь черепно-мозговые травмы, курит ли человек, как часто и интенсивно курит. Таких тонкостей, на самом деле, очень много. Как говорили в Ералаше, главное, чтобы теория не расходилась с практикой – если все это учитывается, методично и педантично претворяется в жизнь, не торопясь, без спешки и суеты, получается все всегда очень хорошо.

В вашей клинике, должно быть, используются самые передовые препараты. А в обычных больницах используется что-то попроще и подешевле?

Дело не только в том, какие препараты используют, главное,  как их используют, насколько это обдуманно. Все современные препараты доступны практически во всех больницах. Но тот арсенал, который находится в нашей клинике, состоит из препаратов с наименьшими побочными эффектами, с максимальной эффективностью. Они лишены огромного количества недостатков, чем препараты, которые использовались еще пять-семь лет назад, и подходят практически всем пациентам.

Получается, фактически, пациент просыпается, и он нормально себя чувствует?

Совершенно нормально. Больше скажу, просыпаясь, буквально через полчаса он может совершенно спокойно вставать, пить, есть. Конечно, в данном случае происходит для нас не самое приятное – пациенты перестают понимать, что операция и анестезия это что-то серьезное. Заснули-проснулись, все отлично, поели-попили, поехали домой. Это нивелирует чувство самосохранения и настороженности о том, что оперативное вмешательство и анестезиологическое обеспечение – это все-таки какой-никакой, но стресс для организма.

То есть, бывает, что пациенты начинают нарушать режим?

Бывает и такое. Всегда перед операцией проводится длительная беседа с пациентом, мы выясняем его «технические характеристики», дополнительно выясняются возможные страхи, переживания, возможные установки на данное вмешательство. Это позволяет нам в дальнейшем планировать как наши рекомендации, так и наше ведение данного пациента.

Вы сказали про страхи пациента, какие они бывают?

Беда нашей современной медицины в том, что мы не ведем более менее адекватную просветительную работу – люди приходят непроинформированные в плане анестезиологии. Отсюда и появляется львиная доля всех страхов. Первый страх – боязнь не заснуть, все чувствовать, все слышать, все видеть во время операции. В 80х годах был снят совершенно замечательный фильм, называется «Наркоз». Это тот фильм, на который ссылаются практически все – про человека, который лежал на столе парализованный, ничего не мог сделать и все чувствовал. Для фильма ужасов сюжет, наверное, интересный, но это из разряда мифов. Второй страх – боязнь вообще не проснуться после анестезии, что невозможно благодаря качеству современных препаратов. Третий страх начинается словами – а вот мне рассказывали, а вот я слышал, а вот…. Вот с этим как правило, сложнее всего биться. Такие истории, зачастую искаженные многочисленными пересказами, создают наибольший барьер между анестезиологом и пациентом при работе. Но, умея и желая общаться с пациентом, все эти вопросы и проблемы мы разрешаем. Если пациенту интересно, мы объясняем, что и как происходит, каждый этап описываем. Я говорю пациенту образно: нас трое – я, вы и ваша проблема. И если вы выберете мою сторону, нас будет двое против проблемы, и мы ее победим. Но если вы выберете сторону проблемы, я с вами двумя ничего не сделаю. Переживания будут, но их нужно направить в правильное русло, а русло такое, что нужно сделать все, чтобы со мной было комфортно работать. Часть ответственности лежит на пациенте, от него зависит минимум треть всего успеха.

Вы волнуетесь перед началом операции?

Наверное, у меня уже немножко атрофировалось это чувство. Оно заменяется ответственностью. А волнения за то, что я чего-то не смогу или ответственность за то, что я должен все правильно сделать, это разные вещи. Волнение и неуверенность с опытом потихонечку уходят.

Во время операции вы постоянно находитесь в операционной?

Да. Наша профессия похожа на профессию авиадиспетчера. Это постоянно проходящий через анестезиолога огромный поток информации, причем как вербальной, так и невербальный, который мы снимаем с приборов, так и просто с поверхности организма. Мы анализируем каждую мелочь. Мы каждую секунду онлайн, воспринимаем информацию, делаем какие-то действия и смотрим ответ на них. Поэтому во всем мире профессия анестезиолога считается одной из самых тяжелых. По многим законам в Европе и Америке, анестезиолог не может работать в стационаре постоянно более пяти или десяти лет.

Вам делали когда-нибудь операцию под общим наркозом?

Да, в детстве делали. Я был очень впечатлительным ребенком, и я очень хорошо это помню. Как и все дети, я относился с бравадой к разговору с хирургом, к обследованию, но когда мне сказали «ну что, пойдем, в операционную», тут, конечно, бравада вся кончилась и возник стресс. Помню это впечатление, когда руки становятся холодными, все дрожит, но идти-то надо уже, никуда не денешься. Тогда не было, как сейчас, хороших внутривенных катетеров, ставилась толстая иголка, которая царапалась и доставляла весьма неприятные ощущения. А сам момент засыпания, конечно, стирался.

Какое самое главное качество для анестезиолога?

Я всегда всем говорил, что у врача должно быть два самых главных качества. Первое - это методичность, врач все время должен соблюдать определенные методики работы. Второе – педантичность. Если по определенной методике сказано сделать «два притопа, три прихлопа», значит нужно сделать именно два притопа и именно три прихлопа. И наверное, третье качество, которое должно быть у любого медицинского работника, без которого в медицине просто делать нечего - это желание помочь людям. Без этого в медицину просто нельзя идти. Никакие зарплаты этого не изменят, никакие связи, никакие докторские или академические степени не удержат человека в практической медицине, если у него нет желания помогать людям. У меня оно есть. Я люблю свою работу, люблю медицину, люблю людей!